Хочу ребенка

В день рождения Мейерхольда, 9 февраля, на сцене ЦИМа пройдет спектакль-акция по непоставленной Мейерхольдом пьесе «Хочу ребенка» Сергея Третьякова, известного драматурга, соратника Мейерхольда, Эйзенштейна, Брехта, Михаила Калатозова, Маяковского; ЛЕФовца, идеолога левого движения, одного из первых драматургов-документалистов, поборника идеологии факта и автора термина «био-интервью», который можно назвать предвестником современного вербатима, орудия нынешних документалистов.

Пьеса, которую тщетно пытался поставить Мейерхольд, в течение нескольких лет оспаривая право у еще одного режиссера, лефовца Терентьева, претерпела несколько дискуссий, пять макетов Эль Лисицкого, наконец разродившегося гигантским макетом для новой сцены нового театра ГОСТИМа на Триумфальной площади, который так и не был построен; была запрещена Главреперткомом для постановки всеми театрами, кроме мейерхольдовского и то, с доработками — как слишком радикальная, физиологичная, публика для нее была признана не готовой. Речь в ней шла о действительно радикальной героине — латышка Милда, андрогин и феминистка 20-х годов, хочет ребенка, но без мужа, а от лучшего донора сперматозоидов, крепкого пролетария. Сама осуществляет евгенику и начинает поставлять новому государству новых, крепких людей.

Учитывая, что двадцатые – с лозунгами «долой стыд», теорией Коллонтай о стакане воды и прочими относительными свободами женщины – уходили в небытие, а на театральные подмостки выходили не лефовские эксперименты, а сталинские консервативные установки на крепкую семью, запрет абортов, пьеса так и не была поставлена. А Третьяков, Терентьев и Мейерхольд — были расстреляны как враги народа. Брехт, написавший горькое стихотворения-некролог на смерть друга, адаптировал ее для немецкой сцены, но тоже не успел поставить — бежал от фашистов. Тексты Третьякова были изъяты отовсюду и обречены на беспамятство.

На сцене ЦИМа — запрещенная пьеса с современным комментарием. Куда привели эти идеи в культуре нового века и что стало с героями? Мы не ставим этот текст буквально — текст, полный гула времени и кипения идей двадцатых, монтажная проза великой стройки, адептом и жертвой которой был Третьяков. Потому что пришлось бы реконструировать и зрителя эпохи 27 года — с бытовым хаосом, примусами, уплотнением в коммуналках, драматическими студиями, репетирующими спектакли об освобожденной женщине, чубаровским делом о групповом изнасиловании. Пьеса пойдет в комплекте с дискуссией знаменитых создателей о ее постановке, жанре антиутопии в массовой культуре Голливуда, а также свидетельским спектаклем о женской свободе.

На сцену выйдут активистки феминистского движения, чтобы свидетельствовать о своем опыте и проблемах, поставленных в пьесе 90 лет назад — двойной нагрузке, домашнем насилии, волонтерской практике, образовательных проектах и выборе хотеть ребенка.

Как, собственно, и хотел Мейерхольд: «Спектакль будем строить дискуссионно. Действие будет прерываться и слово будем передавать тем организациям, которые примут участие в дискуссии— Санотделу, Женотделу, Охматмладу».