Ночь в Лиссабоне

На премьеру спектакля, о котором я расскажу сегодня зрители шли почти с завязанными глазами, не зная даже его названия. Занавес спал - Юрий Грымов выпустил «Ночь в Лиссабоне» по Ремарку, по его, пожалуй, самому пронзительному роману об эмиграции и войне. Здесь же сразу стоит упомянуть сильнейший композиционный ход Грымова. Первая сцена и финал — это зеркало, только в начале в этом казино мы видим разодетых гостей, а в конце по тому же полу гремят нацистские «сапожища». И, как только открывается занавес, в свою власть наблюдателей берет звук. Да, он, словно живая материя - треск, гул, ударные — врываются в голову, как неотвязная мысль. Они не фон и не второстепенный персонаж. Это ритм беженца, который никогда не останавливается, даже когда герои молчат или смакуют вино. Но главное открытие — как Юрий Грымов и звукорежиссер Мария Севрук заставляют звучать декорации. Вот первая сцена в баре. В решающий момент передачи документов для побега официант начинает усердно протирать хрустальную люстру. Тонкий звон хрусталя прорезает воздух, как напоминание о хрупкости мира. Эти люстры — сквозной образ. Они же висят в церкви, где нацисты проводят крещение младенца. Но здесь хрусталь звучит иначе: холодно, мертвенно, почти похоронно. Блестит он и в комнате Хелен при ее первой встрече с мужем спустя пять лет разлуки. Здесь хрусталь является символом хрупкости любви. Кстати, режиссер спектакля лично учил главных героев разбираться в том, что они пьют на сцене. Они говорят о «носе вина», о танинах, о теле. Для их персонажей это не снобизм, а якорь спасения. Когда мир рушится, умение отличить выдержку от кислоты — последний признак того, что ты еще человек. Свет тоже стал полноценным участником действия. Лучи режут пространство, как прожекторы в концлагере, как судьбы героев. Каждая мизансцена выстроена с ювелирной точностью — каждая световая партитура работает на общий замысел.